Кристофер Нолан вслед за оскароносным «Оппенгеймером» берётся за самый дерзкий проект — перенос эпоса Гомера на экран. Картина впечатляет, но чего‑то не хватает…
Большинство режиссёров отшатнулись бы от самой мысли экранизировать «Одиссею» Гомера для большого экрана.
РЕКЛАМА
РЕКЛАМА
Эта эпическая история древнегреческой мифологии в сущности сводится к несчастному воину, отчаянно пытающемуся вернуться домой, но 24‑песенная поэма VIII века до нашей эры, в которой люди сталкиваются с богами и чудовищами во время опасного путешествия, растянувшегося на десятилетия, остаётся фундаментальным повествованием: масштаб и размах «Одиссеи» стали образцом для всей художественной литературы.
Но не для Кристофера Нолана. Только что получивший «Оскар» за свой трёхчасовой байопик о рождении атомной бомбы, режиссёр берётся, пожалуй, за самый амбициозный проект в своей карьере. И делает он это так же, как когда-то с Бэтменом: предельно заземляя материал и превращая миф в историю о человеке.
Этой более приземлённой версии истории соответствует и постановка. Фильм снят в шести странах, целиком на IMAX — это первая картина, полностью отснятая в этом формате, причём, по сообщениям, было использовано 2,1 миллиона футов плёнки, — и опирается на практические эффекты, а не на избыток CGI (для сцены осады Трои задействовали около 2000 статистов). «Одиссея» показывает, что Нолан действительно идёт ва-банк.
Однако ставка на человеческие драмы таит свои ловушки.
Действие разворачивается в «время видимой магии» — как сообщает вступительная титульная карточка, — и зритель сразу погружается в историю, насыщенную событиями и персонажами. После победы в Троянской войне Одиссей (Мэтт Деймон) как в воду канул. Его отсутствие оставляет жену Пенелопу (Энн Хэтэуэй) один на один с навязчивыми женихами во главе с скользким Антиноем (Роберт Паттинсон), который пытается заполучить руку покинутой царицы Итаки.
Её сын Телемах (Том Холланд) полон решимости выгнать нахальных претендентов и отправляется в Спарту, надеясь, что царь Менелай (Джон Бернтал) знает, где находится его отец.
Тем временем на острове Огигия нимфа Калипсо (Шарлиз Терон) выхаживает страдающего амнезией Одиссея. По мере того как к нему возвращаются воспоминания, мы узнаём, что привело этого потерпевшего кораблекрушение воина на остров без его людей. Кровожадный циклоп, людоеды-лестрігони, опасный зов сирен и соблазнительные похлёбки Калипсо…
Вложить всё это в 173 минуты нелегко. Нолан справляется за счёт стремительного темпа, но тот имеет свою цену.
В первой половине «Одиссеи» сосуществуют параллельные временные линии — чего и следовало ожидать от Нолана, не любящего прямолинейные повествования. Фильм быстро переключается между воспоминаниями Одиссея и борьбой Телемаха за то, чтобы Итака оставалась под властью его отца. В результате странствия героя кажутся торопливыми, странно обрезанными.
Многие скажут, что эпизодичность встреч Одиссея со всевозможными угрозами оправданна: поэма Гомера по своей природе эпизодична, а показанные события — это фрагменты разрозненных воспоминаний, постепенно складывающихся в целое. Но даже если ритм повествования не даёт заскучать, монтаж Дженнифер Лейм отвлекает, порой едва не вредя истории.
Едва зритель успевает как следует рассмотреть циклопа или столкнуться с сиренами, как сюжет уже мчится дальше, не оставляя пространства для нагнетания и для того, чтобы почувствовать дыхание угрозы, тем более — осознать цену происходящего или прочувствовать тревогу людей, столкнувшихся с опасностями, которые испытывают не только их волю, но и их место во Вселенной, вроде бы полностью зависящей от прихотей вспыльчивых богов.
Эта часть «Одиссеи» выглядит как поспешно смонтированная лента с плохо выстроенным течением — особенно когда стремительно нарезанные битвы и обрубленные приключения (как бы заложенные в саму структуру) почти не задерживаются на самых захватывающих, напряжённых или кровавых деталях внутри этих выдающихся сцен.
Даже самый яркий эпизод фильма — встреча с Цирцей в исполнении Саманты Мортон — страдает от странных монтажных решений. Это самый близкий подход Нолана к телесному хоррору, а Мортон выдаёт завораживающее исполнение, которое, увы, снова обрывается слишком быстро. Почему бы не задержаться в столь тревожной среде, чтобы обеспечить эмоциональное вовлечение и дать зрителю по-настоящему переживать за выживание героев, вместо того чтобы торопливо мчаться к следующей эффектной сцене?
По-настоящему картина собирается только в финальном акте, когда повествование окончательно выходит в настоящее время.
Одиссей наконец возвращается в Итаку, воссоединяется с женой и сыном и сталкивается с грубыми женихами. В этот отрезок у «Одиссеи» появляется фокус. Деймон блистает в роли травмированного человека, сломленного не только тем, как абсурд войны разрушил хрупкие связи между людьми, но и собственным участием в этой катастрофе. Хэтэуэй, Паттинсон и Джон Легуизамо в роли слепого слуги Эвмея тоже получают шанс проявить себя в последнем часе, в отличие от поразительно мало используемых Зендаи и Лупиты Нионго.
Первая сведена к камео — Афине, являющейся как порождение травматических видений, а второй почти не дают экранного времени, несмотря на то что она играет и Елену Троянскую, и её сестру Клитемнестру.
В работе Нолана есть немало достойного восхищения: он отходит от привычного гомеровского мира, предпочитая историю, в которой сверхъестественное отодвинуто на второй план ради модернистского прочтения психики Одиссея.
Пуристы, возможно, покритикуют и этот выбор, и некоторые анахроничные вольности в диалогах (пара крепких английских слов на букву F звучит откровенно фальшиво), но «Одиссея» легко отодвигает сомнения, будучи грандиозным техническим достижением. Такого от режиссёра масштаба Нолана и его четырежды сотрудничавшего с ним опера Хойте ван Хойтемы, а также от композитора Людвига Йоранссона, который написал мощный, пульсирующий саундтрек, в общем-то ожидаешь — но всё равно не воспринимаешь как нечто само собой разумеющееся.
И всё же чего-то не хватает. Не режиссёрского блеска и не амбиции, а возможности перевести дух и прожить эмоцию в путешествии, которое порой напоминает обязательный маршрут от α к β к γ — туда, в Аид, и обратно.
Может быть, мы слишком многого требуем, ожидая, что разросшийся гомеровский эпос поместится в три часа? Нолан явно выложился по максимуму, и этот фильм наверняка будут осыпать эпитетами вроде «шедевр». Но при всём этом «Одиссея» производит странное впечатление: это стремительно смонтированное трёхчасовое зрелище, которое поражает воображение, но почти не трогает чувства.
«Одиссея» уже вышла в прокат.