В Венгрии при смене власти обещали открыть «агентурные дела», но доступ к архивам госбезопасности не стал полным. Мы спросили историков Польши и Венгрии, почему так получилось.
В странах бывшего социалистического лагеря, в том числе в Польше и Венгрии, одним из ключевых обещаний при смене режима было раскрытие так называемых "агентурных дел", то есть рассекречивание документов госбезопасности.
РЕКЛАМА
РЕКЛАМА
В объединённой Германии доступ к архивам бывшей Штази был поручен сначала ведомству Гаука, затем Федеральному архиву. В Чехии работу с бывшими чехословацкими материалами совместно ведут Институт изучения тоталитарных режимов (ÚSTR) и Архив служб безопасности (ABS), в Словакии - Институт национальной памяти (ÚPN).
В Польше эти функции выполняет Институт национальной памяти (IPN). В Венгрии же сначала ими занималось Историческое ведомство (1997–2003), затем Исторический архив служб госбезопасности (с 2003 года, ÁBTL).
Большинство из перечисленных учреждений напрямую подчиняется законодательной власти. Поскольку они находятся в ведении парламента, часть историков утверждает, что решение о публикации рассекреченных документов всегда было политическим, от политиков зависело и то, насколько успешным окажется этот процесс.
В Венгрии другая часть историков, соглашаясь с руководителем также подчинённого парламенту Исторического архива служб госбезопасности, оспаривает этот взгляд. Они указывают на то, что подавляющая часть документов открыта и доступна для исследований. Сотрудники ÁBTL нередко выражают недовольство тем, что тема рассекречивания архивов раз за разом превращается в горячую общественную дискуссию и что политики фактически лишают её профессионального измерения.
В ходе избирательной кампании партия Tisza пообещала довести до конца рассекречивание "агентурных дел", о которых говорят со времён смены режима, но которые до сих пор так и не были полностью раскрыты. Оппозиция брала на себя обязательство окончательно открыть доступ к материалам госбезопасности.
Ещё до формирования правительства, Петер Мадьяр провёл консультации с генеральным директором ÁBTL Гергё Бенедуком Чехом. Они договорились, что это произойдёт 22 октября, за день до 70-й годовщины Венгерской революции 1956 года. Один из вице-премьеров нового кабинета, возглавляющий канцелярию премьер-министра Балинт Руфф на слушаниях в парламентском комитете назвал программу рассекречивания одним из своих приоритетов. В партии Tisza этот вопрос рассматривается как одно из главных упущений прошедших со времени смены режима десятилетий, как главу истории, которую необходимо закрыть, так что переговоры между кабинетом и ÁBTL уже начались.
Политический вопрос или профессиональная дискуссия историков?
Г иоворя о венгерских архивах, историк Криштиан Унгвари утверждает, что их основная часть недоступна для исследований и что "исключительно политические причины" не позволяют спустя 36 лет после смены режима предоставить к "агентурным делам" неограниченный доступ, за вычетом тех ограничений, которые необходимы для защиты прав жертв.
По его мнению, ключевую роль в искажении ситуации сыграл Закон III 2003 года, который закрепил, как он считает, "совершенно абсурдное" определение понятия "агент". О сути этого закона, считает Унгвари, красноречивее всего говорит тот факт, что в Венгрии до сих пор каждый разоблачённый агент выигрывал суд у тех, кто пытался публично рассказать о его прошлом.
Кроме того, подчёркивает историк, особую роль играет возглавляемое Аттилой Петерфалви Управление по защите данных и свободе информации (NAIH), которое, по его словам, трактовало защиту данных "произвольно и крайне односторонне". По словам Унгвари, дошло до того, что NAIH может санкционировать общественное собрание или архив, ссылаясь на "неправильную практику анонимизации". Это, отмечает эксперт, абсурд уже потому, что решения управления не подлежат обжалованию. Показательно и то, добавляет историк, что NAIH оштрафовало архив за отсутствие внутреннего положения об анонимизации, хотя наличие такого положения не предусмотрено ни одним законом, да и само управление, как выяснилось, его не имело.
Унгвари считает принципиальным для будущего премьера добиться прогресса в вопросе "агентурных дел", которые он называет "результатом извращённой коалиции ФИДЕС и социалистов". Историк уверен, что всему этому положит конец только конституционное большинство партии Tisza.
После того как будущий премьер Петер Мадьяр рассказал, что провёл переговоры с генеральным директором архива Гергё Бенедуком Чехом, мы обратились в архив с просьбой дать комментарий. Спустя недолгое время нам отказали, сославшись на то, что консультации между учреждением и будущим правительством едва начались, однако пообещали вернуться к теме, как только появятся конкретные результаты.
Готовы ли венгры к честному разговору о своём прошлом?
По мнению Криштиана Унгвари, в начавшейся сейчас работе Венгрии не стоит слепо копировать немецкое ведомство Гаука, поскольку его практика предусматривает во многих случаях необоснованные и асимметричные ограничения. Так всем желающим не позволяют ознакомиться с данными агентурной сети, тогда как сведения о бывших членах национал-социалистической партии (НСДАП) доступны для исследователей. При этом, добавляет он, ответственность рядового партийца несоизмеримо меньше, чем у бывшего осведомителя Штази.
Гораздо более прогрессивной моделью он считает подход Словакии и Чехии, где практически все материалы полностью и свободно опубликованы и доступны в режиме онлайн. Впрочем, признаёт Унгвари, у этого есть свои предпосылки: "Эти общества по какой-то причине оказались достаточно зрелыми, чтобы у людей не включался механизм мгновенного осуждения и они не клеймили участников событий с порога, а, если нужно, задавали вопросы и вели дискуссию. К тому же в Венгрии и раньше ни одному агенту особенно не приходилось бояться общественного остракизма: Иштвана Сабо (венгерский кинорежиссёр, лауреат премии «Оскар», прим. ред.) и справа, и слева политики заверяли в своей любви, хотя он был, по сути, вредным и злонамеренным осведомителем", - резюмирует историк.
Польский метод - постепенная люстрация
После смены режима Польша также столкнулась с дилеммой: как обращаться с документами уходящей системы, как их осмыслить и переработать так, чтобы при этом не подрубить под корень формирующуюся демократию?
Вместо резкого и полного разрыва с прошлым был выбран поэтапный, компромиссный подход, символом которого стала так называемая "жирная линия". На практике это означало, что возможности немедленной юридической оценки действий, совершённых во времена Польской Народной Республики (ПНР), были ограничены, акцент сместился на создание новой политической и экономической системы.
Раскрытие документов бывших спецслужб происходило постепенно, в результате доступ к архивам в течение долгого времени оставался ограниченным. Идея люстрации, то есть проверки прошлого публичных фигур на предмет их связей со спецслужбами, вызвала в Польше столь же бурные споры, как и в Венгрии. Содержательная работа началась лишь в конце 1990‑х годов, когда были введены правовые нормы, позволившие более широко и системно изучать прошлое.
Профессор Института политических наук Вроцлавского университета Роберт Альберски отмечает, что в Польше вопрос был максимально переведён в юридическую плоскость: с принятием люстрационного закона и формализацией процедур завершилась эпоха "дикой люстрации 1990‑х". "Сегодня, если кого-то обвиняют конкретно, существует чёткий механизм разрешения спора: можно обратиться в суд, а сложившаяся судебная практика уточняет, что считалось сотрудничеством, а что нет", - добавляет он.
Польские архивы тоже далеко не сразу стали открытыми
Ключевым шагом в этом процессе стало создание Института национальной памяти (IPN). После смены режима институт получил на хранение архивы спецслужб ПНР, начал систематизировать, анализировать и постепенно открывать эти материалы.
Руководитель Краковского регионального отделения IPN Мачей Коркуć говорит, что "создание Института национальной памяти радикально изменило характер дискуссий о ПНР, сделало их основанными на фактах". Как он объясняет, действительно стало возможно анализировать работу прежней системы, в том числе то, "как действовали спецслужбы и каким образом завербовывали людей".
В то же время борьба за прозрачность была непростой, а процесс - далеко не линейным: в 1990‑е годы доступ к архивам госбезопасности часто оставался ограниченным и избирательным.
"Архивы уже находились тогда в ведении Управления государственной охраны. Теоретически они должны были оставаться доступными, - вспоминает Коркуć. - На практике же могли выдать исследователю только часть двухсотстраничного досье, а остальное признавали несущественным». По его словам, бывшие сотрудники спецслужб «сохраняли значительное влияние на судьбу этих материалов".
После передачи коллекций институт десятилетиями работал над тем, чтобы сделать документы по-настоящему доступными. Это был не единичный акт, а процесс с политическими зигзагами, который, по сути, продолжается и сегодня. Историки считают, что в Польше переосмысление государственно-социалистического прошлого до конца не завершено и, хотя значительная часть материалов открыта, эпоха ПНР не получила однозначной оценки. По словам Альберски, значение споров вокруг архивов госбезопасности постепенно снижается. "Интенсивность дискуссий о прошлом естественным образом ослабевает по поколенческим причинам, - отмечает он. - В политике всё меньше людей, которые играли какую-либо роль ещё в 1980‑е годы, а для молодых поколений ПНР уже просто история".
И здесь до полной ответственности не дошло
Одновременно с политическими переменами Польша переживала глубинную экономическую трансформацию, которая происходила неравномерно и во многом хаотично. С конца 1980‑х до рубежа тысячелетий повседневную жизнь и общественные дебаты определяли приватизация, перераспределение собственности и построение рыночной экономики, а дискуссии вращались вокруг непрозрачности этих процессов, стремительных обогащений и роста социального неравенства.
В экономической сфере долгое время не было всеобъемлющей, системной правовой оценки происходящего. Хотя создавались парламентские следственные комиссии и проводились отдельные процедуры, единой стандартизированной практики так и не возникло. Одна из причин заключалась в ограниченном доступе к знаниям о механизмах функционирования и экономических структурах государственно-социалистической системы. По словам Коркуця, Институт национальной памяти создавали именно потому, что демократическому государству был нужен независимый орган, "который примет на себя архивы и не допустит их использования в политических целях".
"Дикая трансформация" остаётся важной точкой отсчёта в польских общественных дискуссиях. Для одних это время модернизации и необходимых реформ, для других - период хаоса и дальнейшего роста неравенства. Из-за отсутствия всесторонней оценки, интерпретация той эпохи спустя десятилетия после смены режима продолжает влиять на политические и социальные расколы в Польше.