Новый президент японской студии уверен: даже ужасы войны надо показывать, стремясь к красоте. Представитель Ghibli в Овьедо Ёда говорит, что студия и дальше будет поднимать актуальные темы в духе своих основателей.
Бывший редактор японской газеты Yomiuri Shimbun, где в начале карьеры освещал новости об анимационной студии Ghibli, вряд ли мог тогда представить, что однажды возглавит компанию, о которой писал как культурный обозреватель, — речь о Кенити Ёде (1974).
РЕКЛАМА
РЕКЛАМА
Его восхождение на вершину легендарного «храма» полнометражного аниме произошло 22 июня этого года, когда он сменил на посту президента Хироюки Фукуду. Наш разговор с ним для Euronews состоялся за 48 часов до церемонии, на которой он от имени студии примет премию принцессы Астурии 2026 года в области коммуникации и гуманитарных наук.
Идеи двух её создателей, покойного Исао Такахаты и его соратника Хаяо Миядзаки, а также труд примерно двухсот человек, занятых в студии, по‑прежнему остаются для миллионов людей по всему миру одним из первых проводников в японскую культуру.
Так было и с «Марко» и «Хайди» в Испании. Аниме вышли в эфир на закате франкистского режима и в годы демократического перехода — ещё до того, как у этого дуэта режиссёров вообще появилась идея создать Ghibli. Они познакомились в профсоюзе, когда оба в 60‑е работали на студии Toei Doga. Эти сериалы, вероятно, стали для целого поколения испанцев первым знакомством с островом восходящего солнца, если не считать таких вех, как фильмы Акиры Куросавы.
Ёда улыбается в ответ на вопрос, считают ли они себя инструментом мягкой дипломатии, японского «soft power». «Я думаю, каждая работа существует только потому, что режиссёры и аниматоры вложили в неё всю душу. Нас очень радует, что в итоге их смотрят люди по всему миру. Но мы занимаемся этим не ради дипломатии», — говорит президент.
Ghibli и страшная красота войны
В 2026 году неизбежно спросить Ёду об одной из тем, к которым студия чаще всего возвращается в своих сценариях наряду с защитой окружающей среды, дружбой и силой женских персонажей, — о вооружённых конфликтах.
Такадата, симпатизировавший коммунистам, был ярким сторонником статьи 9 японской конституции и убеждённым пацифистом, тогда как Миядзаки с детства жил в тени войны: семейная фирма производила детали для военных самолётов фашистского блока во Второй мировой.
Оба они засвидетельствовали эту одержимость войной в классике анимации — от «Могилы светлячков» через «Принцессу Мононоке» и «Ходячий замок» до «Ветер крепчает». Возможно ли сегодня, когда Япония направляет беспрецедентные доли ВВП на силы самообороны, а её оборонная Белая книга готовится при активном участии ультраправой Санэ Такаити, продолжать снимать пацифистские фильмы?
Ёда элегантно уходит от прямого ответа. «То, как мы говорим о войне, — очень важная тема для Studio Ghibli. Конечно, лучше бы войн не было вовсе. Но, на мой взгляд, восхищает в Миядзаки как режиссёре то, что его одновременно завораживают виды оружия, используемого на войне, и боевые самолёты — их красота как объектов, как форм. Разумеется, он совершенно не питает симпатий к войне. Но в нём есть чувство, которому он не может сопротивляться: притяжение этих вещей как предметов. И это в каком‑то смысле очень по‑человечески», — говорит он.
Мы спрашиваем его и о одной из самых цитируемых фраз студии — реплике главного героя «Порко Россо» (1992), который в кинозале произносит, что лучше быть свиньёй, чем фашистом. Допустима ли сегодня такая строка в комнате сценаристов, будь то в Ghibli или на любой другой студии? Руководитель и здесь предпочитает не отвечать напрямую: он лишь замечает, что крайне доволен тем, что, по словам самого Макрона, одной из любимых картин французского президента Эмманюэля Макрона, о чём тот говорил во время официального визита в Японию, является именно «Порко Россо».
Тема искусственного интеллекта тоже витает в воздухе зала Ковадонга в отеле Reconquista, где традиционно селят лауреатов премии принцессы Астурии. Поводом становится знаменитый вирусный клип с участием Миядзаки (источник на испанском языке) 2016 года, в котором он буквально разносит двух разработчиков другой компании, пытавшихся «продать» ему некую протосистему ИИ для использования в его анимации. «Это оскорбление самой жизни», — бросает он им.
«Спустя десять лет меня на каждом интервью обязательно спрашивают, что Studio Ghibli думает об ИИ», — говорит Ёда с лёгкой обречённостью. «Очень трудно предсказать, как он будет развиваться, и, думаю, мы все живём в этой неопределённости. Но если сейчас есть что‑то, что мы можем сказать, и я говорю это и от себя лично, то вот что. Представим два ресторана: в одном еду готовит ИИ, а в другом её готовят и подают люди. Я без сомнений пошёл бы во второй».
Команда Ёды даёт знак завершать интервью, но бывший журналист просит дать ему высказаться напоследок. «Слушая ваши вопросы, я понял, что Ghibli очень тесно связан со своим временем (...) Мы каждый день обсуждаем, что студия может сделать именно в эту эпоху и в какое именно время мы живём. И у меня есть ощущение, что мы создаём что‑то взвешенное», — говорит он.
«В студии есть большая честность по отношению к самому художественному процессу, — продолжает он. — Речь не о бизнес‑плане: речь о том, чтобы всерьёз задуматься, что именно студия отвечает своему времени. В этом теперь наше каждодневное существование. И, вероятно, так было всегда». В ближайшее десятилетие, после смены поколения и ухода Миядзаки, который до сих пор активен в 85‑летнем возрасте, станет ясно, удастся ли знаковой студии сохранить творческую независимость и верность своим идеалам после того, как она завоевала миллионы детей и взрослых далеко за пределами японских островов.